Где та земля, в которой сосны шепчутся с небом, реки уворачиваются от берегов, поросших диким огурцом, а галька хрустит под копытами тяжелых боевых коней? Может, надо спрашивать не где, а когда?
Может. Но только там или тогда жили три брата, три богатыря. Про них перешёптывались девушки, их именами называли мальчиков подданные, а недруги пугали новобранцев. Только прежде были и они детьми. И назвал их князь-отец Всеволодом, Остромиром и Святополком.
И пока жив был отец, никто и думать не помышлял о предательстве или вражде друг с другом. Только уже сидел демон в дальнем дремучем бору и следил за братьями, строил планы, как разрушить жизни молодых князей, когда умудренный летами и зимами князь испустит дух.
1
Пока отец был жив и дела политики да войны касались братьев, как ветер касается крепостных стен, любимым делом их была охота. Там-то всё по-настоящему: и погоня, и кровь, и смерть.
Не каждая охота была успешна. Доски двери в покои младшего, Святополка, бывали продавлены ударами разочарования. Да и покоев этих всего комната, закиданная шкурами. Не то у старшего брата: две огромных светлицы. И убранство лучше. «Ничего, — думал Святополк, вдавливая скребок в шкуру лисицы, подстреленной братом. — Я построю свой терем, где у меня будет пять комнат! Да и не терем — замок, как у немцев! Они меня узнают!»
— Ты всё с моими шкурами копаешься? — услышал он насмешливый окрик Всеволода.
Всеволод знал, что быть ему старшим князем, и готовился к своей роли, хоть и тяготила его неизведанная ответственность.
— Ну кто-то же должен, раз у тебя так много других дел, что зверьё гниёт в сарае.
— Ну и пусть! Ещё настреляем! — махнул рукавицей старший и приостановился, поигрывая недоуздком и разглядывая брата, будто давно не видел.
Святополк исподлобья глянул на него, но занятия не бросил, чтобы брат не увидел горькой зависти. Высокий, широкоплечий пятнадцатилетний старший княжич покорял девиц, легко заводил друзей и играючи стрелял дичь. Даже отец относился к нему серьёзно: вот на совет с младшими князьями позвал.
— Не дело — добро зря переводить, — буркнул Святополк и провел рукой по шкуре, — добротная, здоровая лиса была, в расцвете сил.
— Ну так а ты здесь зачем? Для того и держим, чтобы за добром моим следил, — подначил Всеволод. Святополк промолчал. Хоть ему и было двенадцать, он не был глупым. Что он мог ответить? Что добро не братово, а отца? Что он такой же сын, в праве? Что за такие речи отец его самого на горох поставит? Или на мороз выставит?
Всё так. Да только отшутится брат. А когда отец умрёт, быть Всеволоду старшим князем. А Святополку надеяться, что кто-то из дядьёв стол поменьше освободит, а то и за Остромиром — в отшельники идти.
На Остромира отец злился. Но тот твердо решил, что княжить не пойдёт, да и был он немного не от мира сего. Как будто со стороны шепоток слышал, хоть и не признавался.
Пусть знал Святополк, что бесполезно спорить, но зло прожигало прорехи в сердце. Яростно скреб он шкуру, да не соразмерил силу — скребанул до дыры, попортил вещь. Содрал с растяжки, бросил в угол. Метнулся прочь.
«Не выслужил ещё командовать!»
«Да может ещё болезнь вдарит по нему!»
«Да к чёрту его!»
Сам себя распалял младший княжич. Да так, что ринулся в конюшню, кликнул пса из верных, да и рванул на коне в лес.
Поглубже было одно место, куда и средний, и старший братья забрести побаивались. Вслух не говорили, только еще малыми детьми до дальнего острова на озере заплывали и шушукались, обсуждали, что могло обитать среди тех мрачных деревьев. Дальше красных зарослей бузины почти никто не ходил. Но самые безбашенные из ребят, кто хотел понравившуюся девку своей храбростью припугнуть, ходили за цветком, что рос прямо за бузиной — шипастый, багряный, с черными прожилками и, говорили, чем глубже в этот лес, тем чернее цветок. Да никто не приносил. А некоторые и не возвращались.
Туда гнал коня и собаку княжич. Туда гнал его гнев и желание поддеть брата.
— Куда? Куда? — только и успел крикнуть кто-то, чуть не угодивший под копыта на выезде из города.
Святополк лишь мотнул головой, будто убирая прохожего с дороги, не взглянул на него. А путник остановился и долго провожал княжича взглядом, через всё поле и до самого леса.
Небо наливалось закатом, люд расползался по деревням, закончив дела в крепости. Только княжич летел в сторону леса, перерезая горизонт. В сыром мраке леса сдержал коня, затаил дыхание. Ближайший бор был изъезжен и знаком, но дальше, в темноте крон, Святополк не княжичем себя чувствовал — мальчишкой, которому позарез надо схватиться за кого-то, спрятаться, закрыть глаза мамкиной юбкой.
Не услышь в себе мальчик это желание, может, ещё обошлось бы. Развернулся бы, спросившему сказал, что прокатиться хотел, ветром лицо студил.
Но теперь не мог сдаться. Ткнул коня пяткой, присвистнул псу, нарочито громко крикнул: «За мной!», но не сорвался, не пискнул.
До бузины доехал. Рванул ветку с краснющими ягодами, бросил под копыта, провёл по ним коня, чтобы в кровь размяли… и спешился. Оставил коня, забрав с него только перевязь с топорком. Чувствовал: дальше коню нет хода. Где искать чёрный цвет, говорили легенды — в самом темном углу этого леса, за стеной еловой стоит колодец, поросший мхом и плесенью. Зло неведомое живёт в том колодце, а за ним, на голой земле, где ничего больше расти не может, по ночам распускается черноцвет.
До колодца Святополк не добрался: услышал шорох, хоть до конца врал себе, что домысливает его пугливый разум, что храбреца должно пронести. Но нет.
Звери вышли из-за деревьев именно там, где он боялся их слышать. Их было больше, чем он мог сосчитать, не то что победить. Пёс, похоже, сбежал раньше. Он долго после бузины еще следовал за мальчиком. Бежал, пока мог. Но пёс — животное, ему трудно идти против страха.
Святополк разом взмок. Он остановился и продышался, принял боевую стойку. Вытер ладонь о рубаху и достал топорок. Не победить надеялся — куда там, умереть в бою, а если не успеет нанести удар, так хоть с оружием в руках погибнуть.
Звери подходили медленно, с трёх сторон — деваться некуда. Мысль убежать появилась, и он не счел её недостойной — не глуп княжий сын — он счел ее бесполезной. Вмиг догонят звери. Если бы видел шанс спастись — побежал бы. Но шанса не было. А сдохнуть в двенадцать лет, по глупости ускакавши в одиночку в лес, загрызенным со спины — всё ж стыдно.
А потому спиной Святополк повернулся к ближайшему дереву и стал готовиться к бою и смерти. Заяц внутри него придумал дальние голоса, придумал надежду на спасение, но княжич заставил себя собраться и слушать только крадущихся зверей. Заяц внутри почувствовал, как что-то холодное коснулось шеи и проскользнуло под рубаху, к сердцу. Заяц хотел вытереть это что-то, отряхнуться, но княжич заставил себя держать спину ровно, а руки — готовыми к бою.
Первый зверь подобрался к Святополку на расстояние прыжка. Почти неразличимый, защищенный с боков и спины стаей, напоённый силой Хозяина, он не крался, он шел спокойно и уверенно. Он пришел за своей добычей. А добыче следовало лечь пузом кверху и поднять лапы.
Но княжич не добыча. Он вскинул топорок повыше. Зверь присел.
Когда прыгнул один, прыгнули все. И нет, чуда не случилось. Звери не растаяли, не отступили, не помедлили. Но Святополк успел пригнуться и проскочить под смердящим телом зверя вперёд, под него. Затем обернуться и вогнать топорок в шерсть на спине.
Удар получился слабый, но неожиданный. Княжич продолжил тупить о зверя лезвие. Раз за разом заносил он топор, пока грозное тело разворачивалось.
Вряд ли ущерб был сколько-нибудь серьёзный. За эти несколько секунд Святополк распалился достаточно, чтобы самому зарычать, заорать в морду зверя. И его крик подхватили два других голоса; те, о которых он запретил себе мечтать. Это братья пробились к нему через лес и зверьё и встали спина к спине. И на их клинках будто зажегся огонь.
Первым попятился вожак. За ним ускользнули остальные, а трупы как будто погрузились в землю или испарились. Когда звери отступили, Святополк рухнул на колени и лбом прижался к опавшим еловым иглам. Силы оставили его. Старший брат присел рядом, положил руку на спину и ничего не сказал. Да, сейчас силы оставили Святополка, но благодаря братьям они вернутся.
2
Трава волнами перекатывалась от пыльных сапог до горизонта и отражённым солнцем слепила глаза Святополка. Здесь ветер касался его кожи, остужал красное лицо младшего князя. Он уже давно не был молод и уделом своим правил твёрдо. Да чувствовал, что удел этот — подарок старшего брата. Не зря Советник неустанно напоминал об этом: прав, нельзя забывать, ведь брат не забудет. И отобрать в любой момент может. И обязательно отберёт.
Святополк был очень доволен новым Советником. Воеводы ещё только выясняли, откуда он взялся, но уже сейчас слова его подолгу эхом отдавались в голове князя. По его советам, Святополк строил крепости на новый лад и надеялся обхитрить заскорузлого старшего брата.
«Это моя земля», — подумал князь.
— И я никому её не отдам, — сказал траве, развернулся и зашагал к крепости.
3
— С границы снова плохие вести, князь.
Всеволод слушал доклады за широким столом, скрытым под грудами бересты, пергамента, табличек. Воевода стоял напротив, запыленный, он поддерживал себя рукой, упертой в бок. Несмотря на усталость, спину он держал прямо: слабость привык не показывать ещё со старым князем. Молодой был мягче, и зря не наказывал.
— Присядь, Федор Петрович, — кивнул князь на лавку у стены, — Расскажи подробней. Снова степь разгулялась? Вроде ж договорились мы пока с ними, года не прошло.
Помрачнел воевода, не хотел давить князю на больное. Да кто-то должен.
— Не та граница, княже. Граница с уделом брата княжьего, Святополка.
Ударил кулаком по столу Всеволод, да не сказал ничего — остановился. Не сказал, что братов удел — не заграница, не сказал, что доклады о том уделе только от брата будет слушать. Не сказал, что с братом у них один народ и споров быть не может. Не сказал, потому что хоть и сам думал так, брат его, видимо, думал иначе.
И больно было, а ещё больнее помнить, что удел своими руками брату подарил, а мог его хоть послом куда-нибудь отправить, хоть воеводой назначить. Только и брату хотел приятно сделать, добро своё показать, чтобы зла не держал за то, что Всеволод старшим родился.
— Пожгли они Выселки, князь. Баб попортили, мужиков оскопили. Несколько человек только вырвались, по лесу ушли.
Почернел князь.
И не мог воеводе сказать, что трижды уже посылал гонцов к брату. И что дважды их на порог не пустили — только грамоты забрали и восвояси отправили, а на третий раз и гонцы не вернулись.
Всеволод отвернулся к окну.
Палаты, каких не видывали раньше на Руси, строил ещё отец. Всеволод уже привык чувствовать себя в них князем, хозяином. Каково было здесь Святополку? Мечтал ли он о смерти старшего брата? Когда враги набегали, представлял ли он, как вороны растаскивают его тело, а сам снимал ли мысленно сапоги с бездыханного?
— Я слышал, гонцы не вернулись? — подал голос воевода.
— Мы должны предложить людям вернуться под нашу руку, — проговорил задумчиво князь, не отвечая на заданный вопрос, — Дать им новые дома здесь.
— Мы попробуем донести это до людей, певца отправим, да только…
— Что? — разозлился вдруг князь.
Понимал, что не тянет народ покидать родные места да хаты бросать, оттого что князь зря брату доверился. Но что ж теперь, погибать?
— Народ там, — замялся воевода, закашлялся, воды попросил, выпил, поднял наконец на князя глаза, — что мы можем? Певца отправить, чтобы через песню нашу мысль им в головы вложил, весточку от родных в столице, а они… Там племянник мой в святополковой дружине уехал, сызмальства рядом с вами крутился. С ними каждый день беседуют: рассказывают, как стольный град им жизни не даёт, как всё лучшее забирает…
— Так мы ж платим за всё втридорога, в три раза дороже, чем заграничным купцам платим, а наш товар в три раза дешевле продаём!
Воевода продолжил, будто не слыша:
— Говорят, что свободы их не признаём, за людей не считаем.
— Ты шутишь верно, Фёдор Петрович, мы же вот только-только, пятнадцати лет не прошло, как удел выделили, они же ну, совсем мы ну то есть не отдельные, они часть нашего народа, только вот, с другого края.
— В этом и дело, княже.
Хмуро смотрел воевода — он сам едва разобрался в том, что втолковывал ему племянник, которого в удел старшего князя отпустили только за то, что гонцов он лично убил по приказу князя Святополка. И хоть Фёдор в яму должен был его бросить и князю сообщить, но так он не смог бы узнавать от племянника, что в той земле творится. Что преступника отпустил, князю знать не за чем, а вот, что народ думает — просто необходимо.
— Дело в том, князь, что хотят они, чтобы мы их за отдельный народ считали, навроде немцев. И чтобы думали мы, что они и всегда отдельными были. И что батюшка ваш их удел просто силой подчинил и обманом к своим землям присоединил. И говорят им это каждую неделю и в церкви, и на сборищах. А другого не говорят. А тех, кто говорил другое… — воевода взял кружку и отпил воды, — те пропадают, а если возвращаются, то больше в землю смотрят, а чаще противное говорить начинают. Да что Выселки, они там, князь, в собственной земле, целую деревню сожгли! В собственном уделе! Тех, кто говорил, что мы все — один народ.
— А люди? — голова князя с каждым воеводиным словом опускалась ниже и ниже.
И вопрос этот прозвучал будто из-под земли. Если б не отдал тот удел, не поверил в брата, эти люди были бы его поддаными. Эти люди были бы живы, а так…
— Погорели. Их в домах да в подполах закрывали.
Князь сомкнул глаза и челюсти сжал. Но на секунды только. Нельзя князю держать глаза закрытыми. Только не ему.
Всеволод не выдержал внутреннего давления, встал, поправил бляху на правом плече, прошёл к окну, засмотрелся. Здесь в шутку сражался с братьями, гордился силой и удалью. Сюда принесли с Остромиром младшего, сам вложил ему в бесчувственную руку чёртов цвет. Что затаил тогда Святополк, обнажив своё бессилие? Мог ли князь не защитить народ от себя самого?
— Могу ли идти войной на свой же народ? Пока до брата доберусь, сколько поляжет? Мы на одном языке говорим, в одних богов веруем и предки наши общие на нас с того света смотрят. Как не посрамить их, не предать их память? Что племянник твой думает об этом, воевода? Как они с предками договорились?
Воевода встал и оправил рубаху. Только дураки мечтают занять княжье место. «И что бы ты сам, Федька, решил бы, будь ты князем?»
— Но как есть не оставишь, княже. Ведь не просто так они там с ума сошли, не сам по себе у них разум затмился. По твою душу они рыщут. Открыто воевать с тобой боятся враги твои, но слабого места не упустили. Советник у твоего брата какой-то, ни на шаг от него не отходит. Голову на отсечение — вражий он.
— Враг — это хорошо, Фёдор. Его мы били и побьём снова.
«Не знаем только, как братьев бить».
— Так, воевода. Собирай дружину. Всех, кого сможешь. А кого не сможешь, собирай и дома оставляй: пусть готовы будут. И я подготовиться должен.
4
Святополк стоял на самом верху дозорной башни и до боли вглядывался вдаль, как будто надеялся за тысячи вёрст разглядеть братов детинец, братовы планы, братову бессильную злобу. Солнце светило в спину, а ветер вышибал слезу.
Святополк направлял взгляд на горизонт, но внутренним взором смотрел на себя, ведя бесконечный диалог со старшим братом, старшим князем. Он пытался увидеть себя его глазами и чувствовал необходимость постоянно оправдываться.
«Ты сам предал меня», — говорил Святополк Всеволоду.
«Ты просто откупился от меня».
«Ты не давал мне выбирать свой путь».
«Ты хотел, чтобы я был как ты. Чтобы весь мой народ был как твой».
«Нет, мой удел не часть твоего союза».
«Да, он был частью. Но люди, что жили здесь — отдельные люди».
Чем больше он говорил так, тем больше злился. На этого бессильного, злобного старшего брата, который так доставал его мысленно. По правде, думать расхотелось сразу, как только он залез на башню и остался один. Пришлось провести там хотя бы немного времени, чтобы оправдаться перед подданными, зачем вообще сюда ехал.
Больше нигде, кроме отдалённых башен, Святополк не чувствовал себя в безопасности.
Да и здесь мерещились то предатели, то лазутчики старшего брата.
«Оставь меня!» — крикнул он наконец внутрь себя брату и зловонное звериное дыхание из того чёрного леса вдруг, как тогда, опалило его лицо.
Святополк спустился по лестнице. Там ждали его дружина и Советник, неестественно замерший в стороне. Что-то в его позе пробудило в князе то воспоминание о звере. Младший князь замер на последней ступеньке, остановив взгляд на Советнике. Святополк вдруг понял, что теперь не может свернуть с пути. Что Советник и дружина видели такие его решения, что ни один поп не отмолит. Потому попов он гнал. Не убивал пока. Ставил вместо них ряженых, которых никто не знал: кого-то Советник приводил, кто-то приходил сам — эти не пытались играть в княжью совесть.
Наконец он спустился и, не говоря никому ни слова, сел на коня. Дружина следовала за ним. От мыслей в голове у князя скрипело, будто песок камнями перетирали. Хотелось крови.
Что ж, в яме всегда найдётся подходящий несогласный.
5
Остромир удалился на остров через год после смерти отца. Раньше не позволил Всеволод. Хотя и это старший брат сделал с неохотой. Князь боялся оставаться наедине с престолом, но Остромир хорошо знал, чего хотел сам. И выждав год, дав Всеволоду время разобраться и примириться с новой ролью, наконец уехал в давно присмотренную глушь.
Не принимал постриг, не просил благословения. Он ушёл, чтобы самому найти путь к Богу, без посредников. Брату сказал, что ещё не научился отличать божьих посланцев от дьявольских, на деле же не считал себя достойным ни пострига, ни уединения. Все это виделось ему блажью княжьего сынка. Но других желаний не имел, потому решил пройти путь до конца.
Остров на Большом озере, куда Всеволод отвез брата лично, был выбран за невозможность оттуда вернуться, поддавшись сиюминутной слабости. И это чуть не убило Остромира в первый год. И ещё раз во второй.
Он приехал на остров в середине весны, когда сошёл снег. И сразу принялся строить жилище. Он взял железный инструмент с собой, да семян, да одежды немного. Хотел взять отцовского пса, тосковавшего по хозяину, да и тут убоялся. «Не зря», — думал к концу первой зимы, когда готовился уже умереть.
Тогда-то Бог явил ему первое чудо.
Остромир не обращался к нему в тот первый год. Всё так же не считал себя достойным. Лишь шептал «Спасибо» каждый раз, когда что-то получалось, ни к кому в сущности не направляя свои слова.
Но тогда, в начале первой полной весны, к умирающему от холода и голода, к нему явился лис. Может, он пришёл по льду зимой и потом уже не смог уйти. Может, он был болен, но выглядел едва ли хуже измождённого Остромира. Лис зашёл в промёрзшее, с обвалившейся крышей человеческое жилище и лёг рядом с человеком. Возможно, только благодаря этому они оба выжили. Бог послал человеку лиса, а лису — человека, и Остромиру искренне верилось, что жизнь зверя была ценнее. Когда в мае Всеволод высадился на острове, Остромир встречал его уже не только ходячим, но и с рыжим Хвостом, трущимся о ноги.
— Ух ты, какого мохнача прикормил, — усмехнулся старший князь.
— Скорее, это он меня пригрел, — отвечал Остромир с улыбкой.
От оставшейся ещё слабости голос его был тих, но улыбка уже светилась чем-то нездешним, не совсем человеческим. От этого голоса дрожь пробрала Всеволода, и с тех пор он говорил с отшельником с присущим почтением и невольным отчуждением, которое Остромир не мог не заметить, а осудить и не думал. Он-то не вёл счет дням, но пришёл встречать князя точно ко времени, потому что в ночь перед тем видел сон о его прибытии. И так с тех пор и повелось.
Всеволод приезжал раз в год, высаживался и они гуляли. Большой остров почти весь обходили как раз за день. Князь рассказывал брату-отшельнику о делах мирских. Многое Остромир знал из снов. Во снах же приходил ему и взгляд на события и он доносил его брату, не говоря об источнике и не заговаривая о том, чего не упоминал брат. Два раза за пятнадцать лет приезжал Всеволод в неурочный час. Один — во время первого, самого пугающего, нашествия степняков. Второй — в голодный год.
Оба раза Остромир прятался на острове от брата, пока тот искал да аукал. Сны явственно показывали, что князь должен разобраться сам. И тот, конечно, разбирался.
В этом ноябре Остромир знал, что придется встретиться с братом.
Его быт был скромен и вполне отлажен. Большую часть времени он посвящал хозяйству, но с годами оно требовало всё меньше усилий. Потому Отшельник нашёл для себя ремесло: в дальнем конце острова под высоким уступом в скале обнаружился выход примечательной породы. Камень цвета геенны сверкал на редком здесь солнечном свету. Доставать самоцвет из скалы было трудно: ломались ногти, изматывались мышцы. Но это и было нужно Остромиру. Из камня он позже, не менее мучительно согнувшись, выпиливал поделки и раз в год, в мае, отдавал князю. За три года такой работы и сносного питания рыбой, лесом да огородом Остромир снова оброс мышцами и, когда в ноябре, через день после разговора с воеводой, Всеволод ступил на берег острова, Остромир походил не на отшельника, а на богатыря былинного.
— Зимой моё тело снова иссохнет, как подобает, — усмехнулся Остромир на оценивающий взгляд князя.
— Какие времена, такие и отшельники, — отшутился Всеволод, — не с добром я, брат.
— Пойдём, князь, угощу тебя чем имею.
Впервые Остромир повёл князя к жилищу.
Жилище уже не было хилой хижиной, в которую забрался тощий лис. Здесь, над кручей на берегу реки, разместились и хорошо поставленный сруб, и баня, и небольшая часовня.
Отшельник усадил князя за уличный стол с одноместной лавкой и, смахнув рукавом листья, поставил перед ним чай из дикой малины и ароматных шишек, яблоки, мёд. А сам прикатил колоду и сел на неё.
— Хорошо как у тебя! Хоть в отшельники подавайся, — сказал старший, пригубив напиток из самодельной чаши.
— Хорошо, — согласился Остромир, — Да и мне тревожно.
Он положил перед князем неземной красоты цветок: сделанный из лучшего багряного камня с чёрными прожилками, он напомнил князю тот, из-за которого чуть не погиб его младший брат.
— А он же наш общий брат, — вдруг сказал он вслух, как будто только сейчас это вспомнил, — Может, тогда мы бросить его должны были? Не справился — так погибай?
— Не мне судить о делах да планах господних, да и не тебе. Одно знаю: если руководствуешься любовью, значит ты прав. Отличить любовь от греха не всегда просто, но на то мы и люди.
— Так, что ж? Мне вотчину защитить следует. А как? На брата? Войной?
— А что тебе любовь подсказывает?
Князь вздохнул, запнулся и не издал ни звука. Что говорит ему любовь?
Всеволод — князь, а не мальчишка, чтобы о любви думать. Кого или что он любил? Он о другом мыслил: об урожае, о защите земель, отцом и народом доверенных, о том, как в Востряках погорельцам дом справить, чтобы ни у кого не убыло, как степняков не на год, а навсегда отвадить. Где здесь место для любви? Заботы одни… Забота.
Про любовь князю даже думать было некогда. Но смотрел отшельник пронзительными серыми глазами, ждал так осязаемо, что Всеволод отвернулся от брата к озеру. Посмотрел вдаль.
Часовня стояла на высоком берегу, с которого открывался широкий простор воды без конца и края. Где-то там вдалеке летела птица, которую князь больше угадывал, чем видел, и крик её раздирал душу, вытаскивал её из клетки груди и уносил вместе с печным дымом из трубы над домиком Отшельника.
По озеру скользил ноябрь и его, возможно, последний солнечный день в этом году. «Доживём ли теперь до тепла?»
Время рассыпалось листьями повсюду: по столу, по крыше, опало на головы братьев-богатырей. И хоть вокруг царило увядание, а на сердце — тревога, хорошо было князю смотреть на эту землю, и эту воду, на это небо и в братовы глаза. Так что же, что говорит ему любовь? О сыновьях шепчет? Как поднять их, чтобы ни один не стал Святополком? Любил ли их князь или здесь о долге речь? А долг — это о чём?
«Кому ты должен, князь?»
«Всем, выходит. Отцу да матери покойным, и дедам-прадедам, сыновьям и жене, народу и дружине, и Богу. И братьям».
«Это что я должен Святополку, который сам никакого долга не помнит?»
— Я должен, — медленно, не поворачиваясь, проговорил князь, — оторвать брата от этого Советника. А народ, запертый с ними, от них обоих. Но убивать ни брата, ни людей, что будут эту грязь защищать, я не хочу.
— Кто-то уже погиб от их рук. Иногда бездействие несёт больше жертв.
— Ты, божий человек, зовёшь меня убивать? — князь стиснул кривую, самодельную чашку в медвежьем кулаке, почувствовал, как она подалась, потеряла внутреннюю силу и лопнула, обдав кафтан остывшим уже настоем. Князь встал, отряхиваясь, недовольный и собой, и братом, и чашкой сломанной.
— Пришло её время, — спокойно сказал Остромир, вставая, — Бог с ней. Пойдем.
Он повёл князя к обрыву, где, как вспомнил вдруг Всеволод, они когда-то сидели, свесив ноги. Лет двадцать пять назад. Сидели втроём.
— Ты уже тогда знал, что придёшь сюда? — спросил князь.
Остромир покачал головой.
— Тогда я мечтал о другом. Но и тянулся в глушь тоже. Помнишь, о чём мы здесь говорили и когда?
Теперь покачал головой Всеволод.
— Здесь нас было трое, и ты рассказал нам легенду о чёрном цветке. И что сторожит его древнее зло, и достать его может только самый смелый. И это всё, что мы хотели знать из этой легенды. Но теперь я знаю её полностью. Тот, кто получит цветок, вместе с ним получает проклятие. Древний враг будет ходить за ним всегда и всегда будет напоминать ему о его слабостях. Зло будет показывать ему мир таким, каким он боится его видеть. И говорить, что только у него есть решение, только с ним есть спасение от этого мира. И обладатель цветка пойдёт за этим злом, кем бы он ни был. Потому что зло знает его, знает все изгибы его души. И наконец завладеет им полностью. Потому что после тысячи злодеяний никто не видит в себе злодея, ведь тогда придётся раскаяться, а это очень больно. Больнее всего. И единственный путь — разлучить храброго с цветком, но это может сделать только смерть.
— Я обязан это остановить.
— Думай, князь, и делай только то, что говорит тебе любовь.
6
Что-то хрустнуло под ногой князя. Он поморщился и захотел отдернуть ногу, но усилием вернул её на землю. Если треснула кость человеческая, терпи, князь, — твоя вина.
Деревня выгорела. Только свечи печей торчали из земли, как надгробия её жителям.
— Зачем мы здесь, князь? — спросил спешиваясь, воевода, — Что ищем?
— Ничего, Фёдор Петрович. Только своими глазами хотел всё увидеть. Был я здесь раньше. Брата с дружиной провожал в его удел. Стол мне здесь накрывали.
Князь провёл рукой по копоти на боку одной из печей. Перетёр пальцами сажу, чтобы в кожу впиталась, чтобы сердце черствее стало — сделать то, что должно.
— Отсюда теперь и я дальше отправлюсь.
Воевода сделал ещё несколько шагов вперёд, будто не услышал сказанного. Наконец остановился, обернулся на неподвижного князя: не шутка ли, не обман ли ветра в печных обгорелых трубах. Но по одной фигуре Всеволода воевода понял: какие уж шутки. И отговаривать бесполезно.
— Кто вместо тебя править будет? Много дел ещё, а сыновья твои малы. Брат — в отшельниках, а младший, брат ли он после всего этого?
— Брат, Фёдор, брат. Братьев не выбирают, можно только не простить его, наказать, смерти предать… И справедливо это будет. Да есть в нашем народе свойство одно, вредное, но всегда на сторону правды нас ставящее. Милосердие. Неполезное оно, богатства нам не приносит, но только без него мы уже не мы будем. А я вернусь. А если нет, править — тебе, пока сыновья готовы не будут. А если никогда не станут достойны стола, назначай того, кто достоин.
Кивнул воевода и не стал молчать.
— Только я не помилосердствую. Не прощу брату твоему предательства, детей здесь и везде замученных, жизней разбитых.
— Твоё право, — отрешенно сказал Всеволод, — Если твоя любовь к народу русскому, к народу славянскому, к земле родной так тебе подсказывает, значит ты в праве. Но пока я князь.
Всеволод натянул шапку на посеребрённые волосы, развернулся и вскочил в седло. Потом под внимательным взором воеводы князь с тремя дружинниками пересек границу удела. Войско княжеское собиралось в поле неподалёку.
7
Всеволод хорошо знал свои земли, и потому легко добрался до сторожевой башни. Сделав крюк, он подошёл с тыла и внаглую, залихватски постучал рукоятью булавы в воротца.
Эти укрепления строились для защиты от угрозы с запада, но теперь страна смотрела на восток, а потому и с этой стороны вырубили новые ворота. А вот поросль двадцати- тридцатилетних деревьев с запада не вычистили. Князь подошёл незамеченным. Сердце мощно и ощутимо стучало в рёбра. Как всегда, в битве и в любви, делая жизнь зримее, весомее.
— Эй, дармоеды! — крикнул князь в запале.
Дружинники позади князя посмеивались. Не уверен был князь, что не на смерть
их взял. Ох, не уверен. Но воеводу надо было держать в курсе и один из трех спутников сейчас смотрел на князя с расстояния поболее полета стрелы. Хоть один да точно вернётся.
Створка ворот приоткрылась и на высунувшейся голове округлились глаза. Князь в ответ осклабился так, что у самого древнего зла от ужаса свело бы в паху.
— Отворяй. Я к князю Святополку. С разговором пока.
Стало слышно, как в башне забегали. Больше людей, чем князь ждал, и гораздо больше, чем должно быть между двумя родственными княжествами.
— С чего ты взял, вражина, — вдруг услышал Всеволод голос над воротами, — что князь — здесь? Да и вообще, что будет с тобой разговаривать?
— С чего ему здесь быть? — вопросом отвечал князь, — но уж доложить-то вы ему обязаны, хлопцы.
— Не тебе говорить нам, что мы обязаны. Почему бы нам не застрелить тебя на месте вместе с твоими собаками?
Дружинники опустили лбы, поджали губы, руки на пояса подняли. Князь их жестом остановил.
— Можете и застрелить, да ваш же князь вас собакам скормит, коли брата его тронете.
Сказал князь уверенно, лишь про себя подумал: «Ему другая надо мной победа нужна». Услышал сверху:
— Стойте. Вы под прицелом.
— Да понятно уж.
Откуда-то просвистела стрела и воткнулась в землю в аршине от ноги князя.
— Так понятнее, — сказал со смехом голос из башни и больше уж не раздавался.
8
Они встретились в поле. Всеволода, обезоруженного и ни разу за сутки не евшего, привели пешком. Святополк уже ждал.
Перед ним был разложен богатый стол: и мясо, и рыба, и плоды заморские. Даже его собственные люди косились на еду с плохо скрываемой завистью. Брюхо Всеволода же и вовсе свело болью. Но это мало беспокоило князя — во времена голода он и сам ел только, чтобы оставаться на ногах, а потому знал: эта боль скоро пройдёт. Голод, конечно, останется, но боли не будет.
У брата, мелкого удельного князька, даже образовалась свита: кучка людей толклась саженях в десяти позади стола. Рядом с ним, по-хозяйски положив ладонь на локоть Святополка, стоял и говорил человек, в котором Всеволод безошибочно узнал Советника. Одет он был так же, как все, стрижен тоже как все, но что-то в цвете кожи его указывало, что рос он под другим солнцем, движения лица подсказывали, что не русская речь ему родная.
«Неужели брат этого не видит? — поразился князь, поводя плечами: без доспеха, снятого с него в крепости, продувало, — Не может не видеть. Неужто думает, что иностранец помочь ему хочет? С чего бы?»
Наконец Советник нехотя отошел назад. Святополк продолжал жевать, когда Всеволоду разрешили приблизиться.
Зима выдалась сухая и снега в поле почти не было, иначе сидел бы младший князь не на лавке, а по уши в сугробах. Для войны хорошо, для озимых — смерть лютая. Беспокоился Всеволод: не тем мы заняты, ох, не тем.
— Вижу, о чём думаешь, брат, — сказал Святополк, и мясной сок потёк у него по подбородку, — Думаешь, зачем иностранцу помогать мне. Да только невдомёк тебе, что не все в мире только о собственной выгоде думают.
Сказал и грязными, жирными пальцами схватил с плошки целую половину лимона и выдавил в рот; поморщился, утёрся рукавом.
— А ещё думаешь, откуда в отданном на убой, бедном уделе плоды заморские в феврале.
Прислушался к себе князь: правда ли, об этом ли думает. Но думал он больше о голодных взглядах Святополковых дружинников, да о том, сколько лишнего полюдья собрал он, чтобы вот так покрасоваться. А если он так пирует постоянно, то сколько деревень он для этого разорил. И, готов был спорить князь, в расход шли деревни рядом с его границей, те, которые в случае чего и сжечь не жалко. Но смолчал и тут Всеволод.
— Садись, брат, — махнул Святополк людям, и те поставили ещё одну скамью, — отведай, что мне бог послал.
— Спасибо, — сглотнул князь слюну, — Да не голоден я. Но благодарить тебя стократ буду, коли велишь передать угощение твоё моим товарищам, что в крепости под стражей сидят. Люди твои, верно, забыли, что гостей и послов в нашем народе угощать принято.
Нахмурился Святополк. Вытер руки и рот, наконец поднял глаза, сощурился на старшего брата, да в злобе застарелой, наружу просочившейся, зашипел:
— Какие же вы гости! Вы захватчики! В мои деревни ходите, кормите люд да сказки свои рассказываете, чтобы возвращался-де народ под твою руку.
— Твоя правда, князь, кормим, — повысил голос Всеволод, чтобы слышали прихлебалы, слышали дружинники, — Един язык наш, и душа общая, и чтоб душа в теле держалась, тело питать надо. А ты не справляешься, Полкаша.
Всеволод почти слышал, как у брата заскрипели зубы. Святополк по очереди прохрустел пальцами правой и левой руки, с окаменевшим лицом хрустнул шеей.
— Обещаю, — зарычал он наконец тихо, — Ты отучишься дерзить князьям в их владениях. Зачем ты пришёл сюда?
— Я не хочу войны, на которую ты меня толкаешь. Я пришёл спросить, чего хочешь ты?
Святополк развёл могучими руками.
— Единственное моё желание — это мир, — руки его опустились на стол, лицо разрезала улыбка, — Мир на моих условиях. Ты не вмешиваешься в мои дела. Мы продолжаем ненавидеть друг друга тихо.
— У меня нет ненависти к тебе, брат, — с горечью отвечал князь, — этот удел ты получил от меня. И народ на границе не хочет подчиняться твоему Советнику. Да и Выселки ты спалил. Такой мир — не мир, а уголь, тлеющий под стогом сена.
Святополк ухмыльнулся широко и глупо.
— Если ты хочешь мира, бери, какой есть. А не хочешь такого, что ты сделаешь? — Святополк опёрся на кулаки, навис над столом и зашипел, — Пойдёшь на родного брата войной?
Лицо Всеволода не дрогнуло. И пусть сердце обливалось кровью, время его утешать не наступило. Святополк снова опустил зад на скамью и взял в руку кусок мяса:
— Ты не пойдешь на меня войной, сколько бы войск ни собирал у границ.
Всеволод сделал вид, что удивился, и Святополк предсказуемо позлорадствовал.
— Да-да, я в курсе твоих дел. Всегда вовремя получаю весточки, — он что-то поковырял и отложил еду, — Но если ты всё же решишь выступить, тебя проклянут все. Ты будешь виноват в смерти людей и с твоей, и с моей стороны. А я пошлю на тебя тех, кто больше всех тебя любит, и сгорят твои любимые деревни на границе, вместе с теми, кто ждёт, что ты придёшь спасать их. Посему сиди у себя тихонечко, брате, и не вякай. Потому что теперь ты будешь делать то, что я тебе скажу. А чтобы ты лучше усвоил урок…
Святополк выдержал паузу и махнул рукой куда-то за спину, уверенный, что его увидят и послушаются. Всеволод глянул на свиту и поразился, какие ехидные и кровожадные выражения у прислужников Святополка, и особенно у одного из них — Советника.
Сквозь толпу пробился человек с мешком и приблизился к братьям князьям. Сквозь стенки мешка просачивалось что-то тёмное.
Человек подошёл быстро. Потом его движения замедлились или время вокруг стало густым. Старший князь долго смотрел на то, как развязывается верёвка на шее мешка, как мозолистые руки перехватывают его за нижние углы, как переворачивают. И как на потоптанный грязный снег, отражающий пепельно-серое небо, выпадают отрубленные головы двух навеки юных дружинников, которые так легко отправились с ним в путь.
